Укол в сердце

Мне тогда было шесть, и я уже немножко умел принимать самостоятельные решения и очень стремился совершать Настоящие поступки. Летом мы с родителями и с моей любимой кошкой Пумкой поехали на дачу. Как Пумка ластилась к травам! Как сладко мурлыкала под солнцем! Ей так нравилось за городом, что она убегала из дома — гулять по окрестным полям. Папа говорил, что она там охотится, кошки ведь настоящие хищники.

18 апреля 2011

Мне тогда было шесть, и я уже немножко умел принимать самостоятельные решения и очень стремился совершать Настоящие поступки. Летом мы с родителями и с моей любимой кошкой Пумкой поехали на дачу. Как Пумка ластилась к травам! Как сладко мурлыкала под солнцем! Ей так нравилось за городом, что она убегала из дома — гулять по окрестным полям. Папа говорил, что она там охотится, кошки ведь настоящие хищники.
— Серый! — закричал мне однажды через забор соседский мальчик Костя. — Иди, покажу, чего твоя кошка наделала!
Я вбежал на их участок. Мой приятель и его сестра Аня склонились над тазом — там в розовой водице барахталась зеленая тварь.
— Отойди! — Костя отпихивал ногой Пумку, а та, раздувшаяся, со вздыбленной шерстью, упрямо пыталась пробиться к жертве.
— Она ящерицу изувечила, — деловито пояснила Аня.
Я схватил кошку за шкирку,
отнес домой и вернулся к ребятам. Они уже выложили раненую из таза и зачем-то поливали ее зеленкой из склянки. В конце концов бедняга смежила веки и замерла, сырая и изогнутая.
— Умерла? — выдохнул я.
— Да нет, — сказал Костя, — гляди, веко дрожит.
Но она мучается. Надо ее убить, а то еще долго будет страдать.
— Убить?! — переспросил я.
— На! — Аня решительно протянула мне спицу. — Уколи ее! В сердце! Не бойся, это будет по-настоящему добрый поступок.
— А где сердце? — растерялся я.
— Я покажу!
— Мы покажем! — с каким-то сатанинским ликованием подтвердил Костя. — Коли!
— Но это же чтоб не мучилась? — неуверенно переспросил я. И стал колоть.
— Не сюда, выше, — координировали Костя с Аней мои движения.
И вдруг ящерица задергалась. Значит, она была еще ничего? Но я ведь ее уже проткнул... Выходит, теперь уж точно надо добить? И я протыкал ее спицей снова и снова, с нажимом, с отчаянной решимостью, со слезами на глазах. Я думал, что, убивая, избавляю ее от мучений. А сердце обливалось кровью...
Зимой, болея, в температурном бреду я видел одно и то же: ящерица дергается, а я вонзаю в нее спицу. Вонзаю, вонзаю и вонзаю. Я стонал, разметавшись, а кошка мурлыкала в ногах.
Прошли годы, мне исполнилось двадцать, Пумка к тому времени уже давно умерла. Как-то весной я отправился на день рождения к другу — в общагу, что в башне МГУ. В пыльном коридоре в ноги мне шмыгнул серый полосатый котенок — некое смутное предзнаменование. Гости в основном тусовались на общажной кухне, среди бутылок и закуси.
В разгар праздника я заглянул в комнатенку именинника: несколько парней столпились в углу возле шкафа.
— О! Лезет-лезет! Ща укусит! Блин! — Они ржали, визжали и, чуть отпрянув, вновь наседали на что-то мне невидимое.
Я приблизился. На полке в прозрачной пластмассовой коробке сидели зеленоватые существа — точь-в-точь засохшие веточки. Один из парней, белозубый и азартный, пшикал из флакона с одеколоном внутрь коробки.
— Заткни им воздух! — подначивал его приятель.
«Веточки», внезапно оживая от этой пытки, приплясывали, извивались, судорожно вытягивались и пытались ползти по пластмассовым стенкам…
— Эй, вы чего? Это мое! — завопил я первое, что пришло в голову, схватил коробку и бросился на кухню. Вслед мне понеслось растерянно-злое:
— Какое твое? Стой!
— Алеша! — Я подскочил к имениннику. — Там дружки твои мучают этих… как они называются? — Я потряс коробкой. — Одеколоном их поливают!
— Саранча, — меланхолично протянул именинник. — Да пускай. Все равно выбросить хотел.
Я развернулся и пошел. Выбрался из общаги и побрел вдоль железной университетской ограды. Правую руку я держал в кармане куртки — там лежала коробка с зелеными «веточками». Я решил, пусть поживут пока у меня, а когда пробьется трава, отвезу их на дачу — выпущу. Тоже, согласитесь, настоящий поступок.

НАЗАДДача

▼0